Обнаружив в тексте ошибку, выделите ТЕКСТ и нажмите Ctrl + Enter». Спасибо :)

Тюльпанома́ния и другие цветочные «мании»

Тюльпанома́ния — кратковременный всплеск ажиотажного спроса на луковицы тюльпанов в Нидерландах в 1636—1637 годы. Цены на тюльпаны редких пестролепестных сортов достигли тысячи гульденов за луковицу ещё в 1620-е годы, но вплоть до середины 1630-х годов такие луковицы перепродавались в узком кругу цветоводов и состоятельных знатоков. Летом 1636 года в доходную фьючерсную торговлю тюльпанами включились непрофессиональные спекулянты. За полгода ажиотажных торгов цены на луковицы редких сортов многократно выросли, а в ноябре 1636 года начался спекулятивный рост цен и на простые, доступные сорта. В феврале 1637 года перегретый рынок рухнул, начались многолетние тяжбы между продавцами и покупателями ничем не обеспеченных тюльпановых контрактов. В кругу участников тюльпаномании возник кризис доверия, в обществе надолго установилась атмосфера неприятия азартных биржевых игр.

 

 

Тысяча гульденов, которую якобы предлагали в 1620-е годы за одну луковицу, составляла 10,28 кг серебра или 856 г золота[63].

Доход квалифицированного ремесленника тогда не превышал трёхсот гульденов в год; Якобу ван Сваненбургу, первому учителю Рембрандта[комм. 14], чтобы заработать один гульден, нужно было нарисовать три живописных изображения тюльпанов[64]. Купец средней руки зарабатывал в год от одной до трёх тысяч гульденов, и лишь единицы самых успешных предпринимателей имели доход свыше десяти тысяч гульденов

руг ценителей тюльпанов и круг покровителей искусства во многом пересекались; одни и те же заказчики приобретали у одних и тех же посредников картины великих мастеров, античные статуи и редкие луковицы[72]. Из 21 участника первого тюльпанового аукциона, о котором сохранились подробные записи (1625 год), только пятеро занимались тюльпанами профессионально, зато 14 покупателей были известны как собиратели картин[73]. По мнению искусствоведа Джона Монтиаса[de], это объясняется как местом тюльпана в культуре XVII века, так и высокой степенью риска, общей для рынков тюльпанов и картин[73].

В живописи возник особый жанр «портрета тюльпана», обычного выполнявшегося водными красками на велени. Из таких «портретов» составляли альбомы и каталоги (нидерл. tulpenboek[74]).

Маккей, повторяя Бекмана, писал: «тюльпанами занимались дворяне, горожане, фермеры, мастеровые, мореплаватели, ливрейные лакеи, служанки и даже трубочисты и старьёвщики»[78]. Исследования голландских архивов это мнение не подтверждают: в Харлеме, тюльпановой столице Европы, в тюльпаномании участвовало 285 поимённо известных людей; в Амстердаме всего 60, в Энкхёйзене 25[79]. Все они были люди состоятельные, искушённые в торговых делах. В их числе не было ни дворян, ни лакеев, ни легендарных трубочистов: «булочники» и «серебряных дел мастера» этого списка — владельцы преуспевающих предприятий[80]. Не было среди них и представителей правящей олигархии: цветоводы-любители из числа олигархов, вроде Адриана Паува[комм. 16], предпочитали держаться в тени и в спекуляциях не участвовали. Цветоводы из среднего класса, напротив, активно пропагандировали своё увлечение и охотно скупали и продавали луковицы. Один из них, увековеченный Рембрандтом хирург, даже принял фамилию[комм. 17] Тульп (нидерл. Tulp, тюльпан) и украсил дом «тюльпановым» гербом собственного рисунка

Первые признаки тюльпаномании проявились в 1633 году в Западной Фрисландии, вдали от тюльпановых ферм Харлема и больших денег Амстердама[101][102].

Летом 1633 года, писал хронист Теодор Велиус[nl], цены на тюльпаны выросли настолько, что один из жителей города Хорн обменял свой каменный дом на три луковицы; вслед за тем местный фермер обменял на луковицы своё хозяйство[101]. Стоимость недвижимости в каждой сделке составляла не менее пятисот гульденов. Ранее голландцы покупали луковицы за деньги, в 1633 году деньгами стали сами луковицы[101]. Возможно, писал экономист Эрл Томпсон, рынок был разогрет внешним спросом: с гибелью в апреле 1632 года Иоганна Тилли в германских землях наступило временное затишье, и германские аристократы начали вновь закупать у голландцев предметы роскоши[103]. Возможно, по мнению историка Саймона Шамы, ажиотаж разогрели садовники-селекционеры, выпустившие в 1634 году особенно много новинок[104]. Цены на прежних фаворитов рынка снизились, а с ними снизился и порог вхождения в рынок для новых участников[104]. Количество участников торгов быстро росло, и в течение двух лет в тюльпановом бизнесе произошли качественные изменения.

Важнейшим нововведением 1634—1635 годов был переход от сделок купли-продажи наличного товара к фьючерсной торговле

Спекулянты перепродавали друг другу расписки на поставку одних и тех же луковиц; по выражению современника, «торговцы продавали луковицы, которые им не принадлежали, покупателям, у которых не было ни денег, ни желания выращивать тюльпаны»[109]. В условиях постоянного роста цен каждая сделка приносила продавцу расписки немалую бумажную прибыль. Реализовать эти прибыли можно было следующим летом при условии, что перепроданная луковица выживет и не переродится и что все участники цепи сделок выполнят свои обязательства. Отказ хотя бы одного участника от сделки обрушивал всю цепочку[110]. Обеспечением сделок обычно служило нотариальное заверение и поручительство уважаемых граждан (нидерл. borgen); часто продавцы брали с покупателей задаток — иногда деньгами, иногда натурой. Главной же защитой от невыполнения сделки служила деловая этика «семей», обстановка нетерпимости к мошенничеству[111].

Голландцы назвали такие спекуляции морским термином windhandel, «торговлей воздухом»[комм. 20]. Фьючерсы как таковые были голландцам хорошо знакомы: фьючерсные закупки рыбы и зерна известны с середины XVI века

Летом 1636 года старую систему торговли через цветоводов и респектабельных любителей дополнили «народные» торги, привлёкшие к спекуляциям новых участников[117] (их число, как следует из «Бесед», также было невелико[118]). В Харлеме, Лейдене и примерно десятке других городов были устроены «коллегии» (нидерл. collegien) — клубы местных тюльпаноманов; их стихийно сложившаяся организация пародировала устройство Амстердамской биржи

 Богатые любители в коллегиях появлялись редко; основу публики составляли местные бедняки, стремившиеся приобщиться к якобы доходной игре в компании опытных спекулянтов[117]. Редкие, дорогие луковицы были им не по карману — в коллегиях торговали в основном заурядными, недорогими сортами (нидерл. vodderij, буквально мусор)[122]. Именно вокруг них в зиму 1636—1637 годов развернулся ничем не обоснованный ажиотаж, который по мнению Питера Гарбера, Майкла Дэша и других авторов и был настоящей «манией»

Покупатели «удостоверяли» подписанные контракты уплатой продавцам символических «денег на вино» (нидерл. wijnkoopsgeld, не более трёх гульденов); продавцы, чтобы привлечь покупателей заведомо кабальных контрактов, могли уплачивать покупателям «премию» — своего рода откат c многократно завышенной цены. Нередко покупатели заключали сделки именно ради этой «премии», не задумываясь о последствиях[124]. Никто в коллегиях не интересовался ни платёжеспособностью покупателей, ни способностью продавцов поставить товар: здесь велась открытая, ничем не обеспеченная и никем не регулируемая «торговля воздухом»

В первых числах ноября 1636 года цены упали в семь раз[130]. По мнению Томпсона, рынок отреагировал обвалом на известия о битве при Виттштоке: с возвращением боевых действий и крестьянских восстаний в Тюрингию и западногерманские княжества голландцы потеряли доходный рынок сбыта[103]. Немецкие аристократы срочно распродавали свои ещё не укоренившиеся луковицы, предложение редких тюльпанов в Голландии неожиданно выросло[130]. Новый, низкий уровень цен на реальные луковицы зафиксировал фундаментальные изменения рынка[130]; последовавший за тем бурный рост цен на необеспеченные тюльпановые контракты был порождением чисто спекулятивной игры. Начинающие спекулянты, перепродававшие друг другу контракты, рассчитывали получить прибыль от роста цен; цветоводы и богатые любители, владевшие реальными луковицами и знавшие их реальную цену, рассчитывали заработать если не на продаже луковиц, то на отступных с незадачливых покупателей. По Томпсону, цепочки фьючерсных контрактов превратились в не связанные друг с другом опционы[130]. Ставка отступных по таким опционам не была установлена законодательно, и покупатели тюльпановых опционов полагали, что они ничем не рискуют. Рост цен на контракты уже ничто не сдерживало.


В середине ноября цены вновь взлетели. К 25 ноября они превысили октябрьский максимум, в декабре выросли вдвое. К Рождеству индекс цен почти в 18 раз превысил ноябрьский минимум и продолжал расти в течение всего января 1637 года[130][129]. Бывало, что одна и та же луковица за «торговую сессию» перепродавалась десять раз, и каждая сделка приносила продавцу немалую бумажную прибыль[131]. Только в Голландии, по оценке Майка Дэша, в торгах участвовали не менее трёх тысяч человек, а во всех Соединённых Провинциях — не менее пяти тысяч; местные коллегии спекулянтов появились в Утрехте, Гронингене и в городах севера Франции[131]. Редкие сорта и их имитации-парагоны вздорожали настолько, что оказались недосягаемы для большинства тюльпаноманов, — тогда коллегии сосредоточились на торговле «мусорными» сортами. Фунт недорогого, распространённого сорта Switser, стоивший осенью 60 гульденов, а в декабре 125 гульденов, к началу февраля подорожал до 1500 гульденов[132]. На рынке сложилась странная и нетерпимая ситуация: сделки с реальными, растущими в земле, луковицами, проводились по установившимся в начале ноября низким ценам, а в коллегиях спекулянты перепродавали друг другу необеспеченные контракты в двадцать раз дороже[133]. В обществе, напуганном эпидемией чумы, воцарилась уверенность в том, что пузырь вот-вот лопнет; количество оптимистичных покупателей пошло на убыль[132]. Первыми забили тревогу харлемские тюльпаноманы: во вторник 3 февраля в харлемской коллегии провалился очередной аукцион по продаже «мусорных» луковиц[134][135][136]. Лишь один из участников торгов согласился на покупку, по ценам на 15—35 % ниже цен предыдущих торгов[135]. Спекулянты растерялись, и в следующий день, 4 февраля, торговля в Харлеме прекратилась полностью[135]. Распространение страшной новости по стране заняло несколько дней[137], поэтому 4 февраля торги продолжились в Гааге, 5 февраля в Алкмаре, 6 февраля в Амстердаме[138].

Венцом тюльпаномании стал аукцион, проведённый 5 февраля в Алкмаре[139], всего в двадцати милях от Харлема[135]. На торги была выставлена коллекция луковиц, собранная умершим весной 1636 года Ваутером Винкелом — местным трактирщиком, цветоводом-любителем и чрезвычайно успешным спекулянтом[140]. В июле 1636 года семеро детей покойного, помещённые в сиротский приют, сумели тайно выкопать драгоценные луковицы[141]. В декабре эти луковицы, тщательно взвешенные и описанные под присмотром опекунского совета, были высажены в землю и дожидались в ней новых хозяев; в отличие от чисто спекулятивных сделок с расписками-опционами, на алкмарском аукционе продавали живой, наличный товар[139]. Широко разрекламированные торги привлекли десятки самых опытных и богатых ценителей; не дожидаясь открытия торгов, один из них купил у сирот тюльпанов на 21 тысячу гульденов, в том числе единственную луковицу «Адмирала Энкхузена» за 5200 гульденов[142]. На самом аукционе цены достигали 4200 гульденов за луковицу, а всего сироты выручили более 90 тысяч гульденов[143], что в 2010-е годы эквивалентно примерно 6 миллионам фунтов стерлингов[144]. Итоги торгов, немедленно растиражированные в печатном памфлете, ошеломили знатоков; сенсацией стала не абсолютная сумма, но зафиксированный на торгах рост цен. Редчайший «Адмирал Лифкенс», летом стоивший 6 гульденов за ас, ушёл с молотка по цене более 17 гульденов, цены на менее ценные сорта за тот же период выросли в три раза[145]. Через два дня после алкмарского аукциона рынки всех городов Голландии обвалились окончательно и бесповоротно; своих денег сироты так и не увидели

В феврале 1637 года цены на тюльпановые контракты упали в 20 раз[147], что поставило покупателей контрактов на грань разорения. Платить продавцам они не хотели, а часто и не могли, но просто отказ от исполнения обязательств в тогдашних Нидерландах с их «семьями», общинами и цехами был невозможен. Неисполнение обязательства граничило с преступлением, банкротство навсегда делало голландца изгоем

 Неопределённость усугубила панику в среде тюльпаноманов и сыграла на руку их многочисленным противникам. По всей стране печатались и распространялись памфлеты, прокламации и карикатуры, поносившие «безумных» спекулянтов. Начался поиск виновных в катастрофе; кальвинистские агитаторы открыто заявляли о заговоре евреев

В тюльпановом промысле были задействованы ничтожно малые ресурсы общества, поэтому даже полная гибель голландского цветоводства и разорение всех тюльпаноманов не подорвали бы экономического роста[171]. Этого не произошло, никаких свидетельств массового разорения из-за тюльпанов в архивах не сохранилось. 

Рынок редких тюльпанов оправился от катастрофы за два года; уже летом 1637 года цены реальных сделок приблизились к тысяче гульденов за луковицу[175]. Вероятно, затем цены продолжили плавное снижение. Скудные данные начала 1640-х годов свидетельствуют, что к этому времени цены на редкие тюльпаны были примерно в шесть раз ниже цен 1636—1637 годов и составляли одну-две сотни гульденов за луковицу[176], а за луковицу Semper Augustus просили 1200 гульденов[177]. Вслед за снижением цен и прибылей плавно сократилось и число тюльпановых хозяйств. К середине XVII века весь тюльпановый промысел Голландии был сосредоточен внутри городской черты Харлема; около дюжины выживших хозяйств делили национальный рынок и контролировали экспорт тюльпанов вплоть до начала наполеоновских войн[178][179]. Голландское цветоводство XVIII века служило образцом для французов и англичан; опытный шотландец Джеймс Джастис[en] называл стажировку в Голландии лучшим залогом успеха в цветоводстве[180]. Память об ажиотаже 1636—1637 годов стала лучшей рекламой харлемских цветоводов и помогла им удержать лидерство в выращивании и селекции тюльпанов, что было верным на момент публикаций начала XXI века[181].

В XIX веке городские хозяйства более не справлялись с растущим спросом, и харлемцы заложили на осушенных польдерах Харлеммермера первые тюльпановые поля, вскоре ставшие одним из символов Голландии[182]. Когда и эти земли были полностью заняты, харлемские фирмы основали плантации в Хиллегоме и Лиссе. Традиционное земледелие Голландии страдало от низких мировых цен на зерно, и фермеры охотно переходили на не подверженное кризисам цветоводство[9]. К концу XIX века коммерческие тюльпановые поля занимали 2500 гектаров и приносили 7,5 млн гульденов экспортной выручки[9]. В XX веке земли традиционного «луковичного пояса» (нидерл. Bollenstreek) Южной Голландии были исчерпаны, и производство тюльпанов распространилось в Северную Голландию[182][183]. В XXI веке крупнейшие тюльпановые поля Нидерландов сосредоточены в Северной Голландии и Фрисландии, расширяется производство в провинции Флеволанд[183]. В стране действуют более полутора тысяч крупных цветочных хозяйств, которые ежегодно производят более четырёх миллиардов луковиц тюльпанов и контролируют 92 % мировой торговли ими

Цветочные «мании» время от времени вспыхивали и в XVIII, и даже в XX веке. В 1703 году с приходом к власти Ахмеда III в Османской империи начался «век тюльпанов» — двадцатисемилетний период «просвещённого», ничем не прикрытого гедонизма[192]. Новый султан, сам знаток и любитель тюльпанов, породил в стамбульском обществе новую волну тюльпаномании.

Открытой спекуляции Ахмед, хорошо знавший о событиях в Голландии, не допустил: вначале он ограничил число цветоводов, имевших право на торговлю луковицами в Стамбуле, затем ограничил цены на луковицы и запретил торговлю тюльпанами в провинциях[193]. После низложения Ахмеда в 1730 году увлечение быстро сошло на нет, множество сортов селекции начала XVIII века погибло в запустении[194]. Примерно в те же годы «мания» вернулась в Нидерланды: здесь началась гиацинтовая лихорадка[195]. Голландцы, до того равнодушные к махровым гиацинтам, неожиданно увлеклись ими. В 1720-х годах цены на новые сорта гиацинтов росли стабильно, но медленно[196]. В 1730-х годах начался ажиотажный спрос, удовлетворить который цветоводы не могли (гиацинт растёт и размножается намного медленнее тюльпана)[196].

 

Ровно через сто лет после тюльпаномании, в 1736—1737 годах, цены на гиацинты достигли максимума в тысячу гульденов за луковицу[196], а затем рухнули.

К 1739 году цены на редкие гиацинты упали в 10—20 раз[197]. Никакие фьючерсы и опционы на этот раз не использовались, да и общее количество гиацинтовых спекулянтов было невелико, поэтому обвал рынка в 1737 году прошёл без последствий, а саму лихорадку 1736—1737 годов быстро забыли[197].

Ещё одно столетие спустя, в 1838 году, во Франции началась георгиновая лихорадка; на пике ажиотажа «клумба» (условная единица мелкооптовой торговли) клубней георгин стоила до семидесяти тысяч франков[198].

В 1912 году в Нидерландах начался недолгий ажиотаж вокруг новейших сортов гладиолусов, прервавшийся с началом Первой мировой войны[198]. Последняя по времени цветочная «мания» произошла в 1980-х годах в Китае вокруг ликориса лучистого, или паучьей лилии — распространённого декоративного растения, широко культивировавшегося в Маньчжурии и во времена империи, и при коммунистах[198]. К 1982 году луковицы редких, новейших сортов стоили до ста юаней (около 20 долларов США); в 1985 году цены достигли максимума в 200 тысяч юаней за луковицу, что составляло примерно триста годовых зарплат квалифицированного работника в КНР[199]. Летом 1985 года чёрный рынок луковиц обвалился, цены упали примерно в сто раз

57
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...